edc1Месковия. Центральная площадь провинциального города. На фасаде старого бетонного здания ратуши висит большой холщовый экран, на котором час-полтора назад запустили информационную передачу о событиях в стране. На углу тротуара сидят двое молодых людей странной внешности и ведут странный разговор.

– Хуй, – говорит тот, что помоложе, со старательной такой артикуляцией, озабоченно приподнимая брови.
Второй, с длинными, свисающими как у Степана Противного усами, усмехается и согласно кивает, тычет пальцем в небо и назидательно произносит:
– Ебать хуём. Въебление хуя. Хуеебля.
Ухмылка на лице второго расползается, видно, что то, что он себе воображает, вызывает в нем чувство неудобства, неловкости и страха, и он даже рад, что нашел такие слова, ведь это было точно то, что он хотел найти.
– Хуйли ебёшь блядей своих ебáных, – говорит он, теперь уже с нейтральной интонацией.
Другой отвечает в той же манере:
–В жопу стоячим хуем поссать.
Некоторое время они просто сидят тупят.

– Ссака бабская, – вновь пытает счастья первый.
– Слово «малафья», – отвечает второй. – Малафейка, она же малафьища. Так, надо бы закупиться конкретно бухлом и сигаретами нормальными, только не самокрутками. Можно и хавчика взять.
Он встает, из-под его узкой кожаной куртки выглядывает стройный, зататуированный торс, штаны сидят настолько низко, что видна буквально вся растительность. Поза вызывающая. Второй вцелом держит ту же линию, только вместо кожанки- расстегнутая клетчатая рубашка, сам он пониже, покоренастей,и татуировок на теле меньше. Глаза у второго черные, большие, губы сложены бантиком. Волосы у обоих нагелены и жирно блестят.

Оба – пидорасы. Ну, то есть, вызывающего внешнего вида представители гомосексуального молодежного движения, которое основывается на противопоставлении и шоке. Чтобы стать своим не обязательно быть активным гомосексуалистом, многие, если что вдруг, говорят, типа, «я ищу того единственного», на это все обычно прикалываются, правда иногда можно схватать по ебалу, а так – все ок. Давание по ебалу у пидорасов на хорошем счету. С самого начала было ясно, что просто быть отталкивающим – недостаточно, ты должен еще и вызывать страх, должен быть бандитом. Истоки этого движения неизвестны, но более чем очевидно, что изначальный его дизайн был чьим-то художественным замыслом, который в стратегических пунктах просочился в массы и начал активно распространяться.
Веселая парочка возвращается.
– Мочедрочер, – говорит высокий пидорас с усами.
– Это по ходу такой дрочер, типа, который чтоб поссать тоже дрочить должен – уточняет второй.
– Наверно. Звучит логично, – отвечает тот, что постарше.
Давайте будем звать его Эстебаном, это его имя. Второго зовут Хулио.
Хулио говорит:
– Педовка короткохуяя.
– Кругом, сука, одни пидоры! – взревел Эстебан, пережив спонтанный приступ гнева. Слегка стесняясь, он переводит дух и отхлебывает из бутылки. Сигареты у обоих давно дымят. Курева в магазине взяли много, пачки стоят на мостовой как солдаты в строю.
Хулио несколько напуган, но не дает этому чувству овладеть собой полностью, и живо продолжает:
– Гомосеки любят дупло.
– Не говори, жить без него не могут. А некоторые, кстати могут. В этом смысле даже прагматично как-то постараться свыкнуться с этим.
– Слышь, а правда есть такой – Хуйло Кортасар ?
– В некоторых странах – это довольно распространенное имя, – отвечает Эстебан с огоньком в глазах. Здаумчивая пауза. Хулио произносит:
– Пиздятина.
– Кусни моей жопы говна, глотни моей спермы, сучка, – говорит стройный модник и значительно смотрит в лицо другому, брови приподняты, без малейшей болезненности в голосе. И оба заливаются смехом. На этом они останавливаются, пробуют произнести это новое предложение на разные лады, а в конце концов начинают его распевать. То как хорал, то как кабаре, то как блюз, то как блятняк.

Хулио по большей части фальшивит, лишь иногда попадая в такт, а Эстебан выступает получше и только пару раз дает петуха.
– Кусни моей жоп-пы говна-аа, – голосят оба.
– Глотни моей спе-ермы, сучка-аа, – отдается от окрестных зданий.
Лучи полуденного солнца ласкают их, бетон и пучки травы, пробившейся из-под панелей тротуара. На площади мало людей, большая часть с опаской сторонится парочку. На груди Эстебана красуется медальон в виде сердца, а в нем – миниатюрный портрет немного известной из хроники Лити Зиппоры. Под ним, средь зарослей волос, красуются написанные заглавными буквами лозунги: «Эффективное плановое хозяйствование», «Зададим жару» и «Я смерти не боюсь». У Хулио под левым соском – «Хочу мужика», а ниже, возле пупка – вполне себе реалистичное изображение члена с выпирающей залупой, выполненное, впрочем, художником-середнячком. Раздается стук приближающихся каблуков.

Крашеная блондинка средних лет в небесно-голубом костюме воинственно упирает руки в боки: – Таак… грамматику, значит, атакуем, да? Может, еще и на порядок слов замахнетесь? Нет, ну давайте – попирать мораль, сносить преграды, которые веками строились? Ломать всё сначала ваших головах, потом в моей, потом , может, и, в целом мире, да? Что, думаете, вокруг лучше станет? Вы ребята, часом, не попутали? – голос у нее поставленный, переливы мягкие.
Эстебан медленно поднимается и морщит лоб:
– Тут два варианта, милая дама. Первый – что вы отстали от жизни и новых песен не поете. Второй вариант – вы моральный пидор до мозга костей. В этом случае, вы могли бы уразуметь, что без нам подобных ваша идеология начисто лишена всяческого теоретического обоснования. Когда, глядя в вечность, вы будете пожирать свой рогалик, внутри вас возникнет пронзительное и опустошающее чувство того, как тысячи поколений в уличных кафе хлебают кофе, ходят на работу, перехватывают булочку, все гладко причесанные, а ничего другого больше нет и никогда не будет. И в том и в другом случае… Наши разногласия в вопросах действительности непреодолимы. И эта беседа безперспективна.

Эстебан нащупывает за пазухой пистолет и вялой рукой нацеливает его на женщину, немного косит глазами, рот его полуоткрыт, а язык нащупывает кончик усов. На лицо немолодой женщины набегает тень ужаса, она разворачивается и полубегом исчезает за ближайшим углом. Эстебан продолжает свою пантомиму еще какое-то время, переводит дух и цедит:
– Тётки, бля – и на этот раз сует пистолет уже в брюки.
Хулио начинает бесконтрольно хихикать, он кряхтит и фыркает, пытаясь остановиться.
– Ох, ебали мы крепко вашу действительность, и будем ебать, – говорит он наконец, отирая глаза рукавом рубашки.
– Вот уроды блять эти тётки. Как можно всерьез воспринимать моральное пидорство, если его гвардия съебывает с поля боя? Ты что думаешь, эта баба совершит десантный маневр, выйдет из-за другого угла с подкреплением, ну или там на канате спрыгнет с ратуши и этим невиданным проявлением силы восстановит превосходство нормальной моральной реальности? Можешь себе такое представить? – спрашивает Эстебан задетым голосом.
Хулио улыбается в ответ:
– Нет, не могу, совсем не представляю. Ты мудя себе отстрелить не боишься?
Эстебан говорит:
– Я смерти не боюсь, и мудя отстрелить не боюсь… Да он у меня и не заряжен. Была б охота шмальнуть – пошел бы в армию. Оружие – это скорее символ статуса.
Он глубоко затягивается и выпускает дым из уголка рта. Складки у рта предательски выдают его возраст – он старше, чем принято быть среди этих чуваков.
– В смысле символ статусности? – не понимает Хулио.
– У государства есть монополия на насилие, так ведь? Оно решило с нами ей поделиться. Это – знак доверия, это – сигнал, таких как мы пригласили участвовать в государственных делах. Но идея государства – не во власти ради власти, не в насилии ради насилия, это лишь средства для достижения целей. Власть – это когда тебя считают своим, типа вписки. Если у тебя ее нет, то ты должен каждому по ебалу дать, чтобы самоутвердиться, но когда ты всего добился, то как-то не солидно уже кувыркаться вместе со всеми, и можешь делать то, что хочешь, поскольку все знают, что тебя хуй выебешь, – поясняет Эстебан.
– Так ты за государство? – спрашивает Хулио.
– Убежденный, полностью честный full-core служитель родины и пожизненный почитатель канона Экклезиаста, – с гордостью произносит Эстебан и пафосом смотрит вдаль, после чего, обратно повернувшись к Хулио, продолжает:
– У тебя у самого есть такое чувство, будто ты – нигилист? Или не кажется тебе иногда, что наше любезное правительство «чересчур нигилистичное» или «недостаточно нигилистичное»?
– Я и не думал, что правительство тут вообще причем-то. Я-то как раз считал, что смысл всего – в отсутствии смысла, а всем мудозвонам надо дико по ебалу дать, – признается слащавый молодой хулиган.
– На уровне интуиции – все правильно, и вроде все так, но если ты реально так думаешь, то действовать будешь инстинктивно, как баба. Бабье, в большинстве своем, – всегда за государство, не умеют они быть против, говорят, что им скажут, поскольку ничего лучшего к ним в голову не приходит. Уличные гангстеры, опять же, всегда были «не в ладах с властью», вот им и трудно понять, как может быть иначе. Но на самом деле полезно разбираться в политике, держать руку на пульсе. В противном случае можно так и остаться задротом. А ты вообще про нигилизм много знаешь?
– «Смотри, как крутейший нигилист смотрит в глаза смерти», – декламирует Хулио. – Не, ну что-то я точно знаю.
– А в реале, ты же никогда не смотрел в глаза смерти? – Эстебан то ли подтрунивает, то ли восхищается собеседником – Вот странное ты существо, Хулио. Свиду вроде обычный моргающий по сторонам долбоеб. Но капни поглубже, тебе же тотально похуй на всё, что может предложить тебе этот мир, кроме пошлятины, разве что. Зато когда с тобой подольше поговоришь, то у тебя бывает мелькнут то проблески толковых мыслей, то развитые аналитические способности, то интуиция, но ты никогда не берешься их отстаивать. Стильно сыграно. Я так не умею».

Пидорасы пружинящей походкой гуляют по городским улицам. Всюду бетон, трехсотлетний бетон, трех- и четырехэтажные дома, вобравшие тяжеловесные арки. Людей по-прежнему мало, пара солдат, несколько лошадиных повозок, собаки. Пыльно и знойно. Толстый мужик с голым торсом курит у окна сигару, равнодушно взирая на все из-под тяжелых век, с другой стороны пялится еще одна любопытная старуха. Тям-сям валяется мусор.
– Бетон, – широким жестом указывает Эстебан.
– Отъебетон, – критически оценивает его Хулио.
– Да ладно, крепчайший бетон. Если залить бетоном достаточно камней разного размера и всякие проволочные сетки, то разрушить это можно будет только динамитом, – вступается Эстебан за честь своего родного города Радиал Абада.
– Кислотный дождь в Грааде и Йекокатаа сжирает от двух до четырех сантиметров бетона в год. Люди носят прорезиненные пальто и резиновые маски, а те, кто не носит, выглядят сами как резина – вся волосня выпала, а кожа – будто тает. Вначале она начинает краснеть и пощипывать, но от этого можно купить мазь, типа боксерской, которой синяки сводят. Это взято из обращения Миро к народу, который говорит о семи чудесах модного мира. Если бетон покрыть алюминиевой кровлей, то он, скорее всего, дольше прослужит, но дешевле выходит быстро новое построить, – утомленно говорит Хулио.
– Но это куда круче, чем «cмотри, как наикрутейший нигилист»…
– Мне не нужно на самом деле изучать теорию нигилизма, чтобы понять, что это такое. Или бороться за нее, чтобы она победила. Наше отличие в том, что тебя вдохновляет мир. Для тебя все обращает в золото уже сам факт, что мы – представители одного из последних поколений. А по мне – так ничего тут необычного не будет, если рулить станут, хотя бы ради разнообразия, просекающие фишку чуваки, – медленно и с горечью произносит Хулио.
Эстебан раньше его таким не видел.
–Прямо радует, как тебя сейчас прет мега. Самому даже прикольней становится, – продолжает Хулио.
Эстебан немного подавлен, вроде что-то хотел объяснить, но остается промолчал и задумался, потом стал нескладно напевать «Ах, мама-мамочка, ну как же ты могла…» В конце песни становится понятно, что мама никогда этого так и не смогла, как не смогла, в свою очередь, и ее мама, и что сама проблема не видит лучшего решения, чем соцдемовский агитпроп или построение коммунизма.

Хулио и Эстебан стоят в прохладном зеленоватом кордидоре с громоздкими сводами, под ногами у них паркет, от стен эхом отражается шепот, шорохи и постукивания. Надпись на двери перед ними гласит: «Директор». Эстебан стоит ровно, словно шест проглотил, поворачмвает ручку и бодро входит внутрь. Хулио, нехотя, следует за ним.
– Здрасьте! – радостно ухает первый. Длинный и узкий кабинет заставлен полками с папками, напротив входа – письменный стол. За столом сидит сухощавая пожилая женщина, она недоуменно уставилась на вошедших, зажав между пальцев сигарету.
Эстебан кланяется ей:
– Эстебан Долорес Сервеса, из органов государственной контрразведки. Выходит так, что в связи с изменившейся политической ситуацией, библиотеки становятся важными стратегическими пунктами. Иностранные шпионы наведываются туда газеты почитать, представьте себе. А иной раз, ты подумай, подчеркнут ногтем в книге какое-то слово или цифру, а другой шпион тут же понимает, что это означает. Так что придется предусмотреть меры по отслеживанию. Возможно, предстоят изменения в структуре учреждения. Непременно разместим тут свой отдел.

Директриса вынимает изо рта окурок, и рот ее становится похож на узенькую черточку:
– Предъявите, пожалуйста, документы, подтверждающие ваши полномочия.
– Документы! Трата драгоценного времени! – Эстебан разводит руками. – На операции вообще запрещено документы брать. Даст кто кирпичом по башке, и привет! Как видите, я только что с задания, внедрялся в молодежную среду контркультурных преступников, проверял умонастроения. Настроения нормальные, но вот политической грамотности могло бы быть и побольше. Парня этого взял с собой, пусть посмотрит на государственную службу, вроде бы подающий надежды юноша. Контрразведке сейчас ой как рабочих рук не хватает.
Хулио чувствует себя неловко, не знает, куда девать руки. Директриса смотрит на них исподлобья.
– Ну не могу же я человеку с улицы дать реформировать работу библиотеки, это смешно же?! – раздраженно говорит она.
– Успокойтесь, – говорит агент Сервеса мирным тоном. – Вы, конечно, правы. Я могу сам себе немедленно выдать направление и другие соответствующие документы. Правы вы и в том, что нынешняя система основывается прежде всего на доверии и франконегритской эффективности, но оставляет пространство и для долорианской бюрократии. Доверие налицо, но и контроль должен быть. У вас есть телефон?
– Нету, – злобно отвечает директриса.
– Тогда вам, очевидно, придется сходить в почтовое отделение, чтобы сделать запрос. Позвоните на центральную станцию и спросите контрразведку. Вы наврядли ведь полагаете, что если бы я не был тем, кем являюсь, это могло бы для меня хорошо кончиться? Уж настолько-то вы должны нашей системе доверять.
Директриса задумывается.
– Ну здесь вы правы. Кого именно мне надо попросить?
– Просто попросите, чтобы центральная станция соединила вас с контрразведкой. Опишите диспетчеру разведки свою ситуацию, он соединит вас с нужными людьми. Вы должны понимать, что должностная лестница в ее традиционном понимании в теперешней ситуации не эффективна. Управление из центра требует в разы больше времени, чем обучение большей части агентов оценивать факторы риска, они находят себе задания сами и лишь потом согласовывают их с центром, – поясняет Эстебан, рисуя пальцем в воздухе какую-то схему.
– Прямо вот так вот? – удивляется директриса.
– По большей части да, однако операции, вы сами понимаете, бывают разные, – отвечает Эстебан.
– Ну ладно. Пойду схожу. Вы… подождете тут тогда? – нерешительно спрашивает женщина.
– Да, я с удовольствием воспользовался бы вашим кабинет. Придется все же оформить, куча документов.
– Хорошо, – директриса заглядывает Эстебану в глаза.
– Я вам доверяю, – гпроизносит она значительно.
– Как вы говорите вас зовут? – доносится уже от двери.
– Сервеса, – резко отвечает мужчина. – Эстебан Долорес.
Они обмениваются короткими прощальными фразами и пидорасы остаются в кабинете одни, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Воцаряется старнная атмосфера. Эстебан разваливается перевести дух в директорском кресле, Хулио слегка опирается на письменный стол.
– Пивочка – прикольное имя, – говорит он.
– Эта операция оказалась еще более стремной затеей, чем я предполагал, но она все же удалась, – вздыхает Эстебан удовлетворенно.
– Ну, а теперь что?
Эстебан уставился в какие-то неведомые дали.
– Контрразведка – это минимум три отдельных органа гражданской разведки, даже не знаю, как они называются, но самый из них главный – разведуправление Учредительного Собрания, оно скажет тетке, что все окейно и по плану, а мы можем делать что хотим. Затем они довольно быстро пришлют своего человечка проверить, что мы за люди. А теперь, если все идет по плану и я правильно понял идеологию Зиппоры, – я стану настоящим агентом. Может, и ты тоже. На пути к этому нас могут ожидать всяческие неприятности. Возможен и тотальный фэйл. Если хочешь, можешь соскочить сейчас, вряд ли тебя кто-то преследовать станет, – неторопливо поясняет он.
Хулио изучающе смотрит на друга:
– А ты уверен, что ты уже не агент?
– Мне приятно, что ты так спрашиваешь, – смеется Эстебан.
– Не, ну серьезно? Ну скажи, правда, в реале? – не сдается Хулио.
Эстебан морщит лоб и выпрямляется:
– Ничего здесь не в реале. И мое имя, и шпионский псевдоним, агент я или не агент – все это иллюзии. На самом деле – это как маяк, чей свет не потушить и не скрыть. Сечешь?

На мгновение Хулио кажется, что он видит вместо заросшей обнаженной груди Эстебана поблескивающий металл кольчуги, а на ней – мундир с оловянными медалями и загадочными символами.

– Ты получишь свой меч и погоны, – говорит он убежденно.

__________________________
Автор Мартин Луйга
Мир придумали Роберт Курвитц, Каспар Кальвет, Мартин Луйга и Арго Туулик

Художник Мартин Луйга.